Валерий Тишков: Национализм в мировой истории
|
Эволюция взглядов на национализм [1]
Одним из ключевых понятий современной общественной науки и политического языка являются «нация» и «национализм». Их использование имеет свою длинную историю, в течение которой их содержание неоднократно менялось. В мировом обществоведении существуют две доминирующие концепции национализма, при всем их внешнем различии во многом являющиеся сходными.
Первая из них представлена традицией трактовки национализма как явления, порожденного эпохой распространения массового образования и модернизацией. Согласно этому взгляду, суть национализма заключена в коллективистской идее нации как некоем архетипе, воплощающем высшие ценности и составляющем основу государственности и власти. Именно нации позволяют якобы создавать «нормальные» общественные устройства на основе своего «национального самоопределения». Национализм в данном случае оценивается как программа политической мобилизации, узурпирующая основополагающие индивидуалистские ценности и подчиняющая права человека коллективистскому служению нации, которая есть ничто иное, как конструируемая элитными элементами общность, имеющая мало общего с «реальной» этнографией или с социологической реальностью.
Сторонники второго, «критического», направления в изучении национализма склонны рассматривать последний, особенно в его манифестных политических формах, как политическую утопию и нереализуемый сценарий, вызывающий опасные и разрушительные последствия[2]. Такой взгляд на национализм представляется более адекватным, хотя европоцентристская нормативность и жесткое отрицание национализма как некоего «вируса» являются уязвимыми. Как отмечают некоторые авторы «новой волны», в изучении национализма «главным в исследовательских подходах сейчас должен быть отход от нормативного космополитизма, функционализма и... узкоисторического взгляда, свойственных господствующей школе англофонных теорий национализма»[3].
Гражданский национализм, основанный на понятии «народа» как территориального сообщества и понятии «нации» как многокультурной политической общности, считается как бы нормой человеческого общежития, по крайней мере, с тех пор как оформилась современная система государств – наиболее мощная из крупных форм социальной группировки людей. Из этой посылки исходят как большинство государственных доктрин, так и международно-правовая практика. Например, безусловным принципом международного права, отраженным в многочисленных декларациях и хартиях по вопросам суверенитета и самоопределения, является дефиниция народа как субъекта самоопределения, именно как «демоса», а не «этноса», то есть как территориальной, а не этнической общности. Эту достаточно простую вещь никак не могут осознать и внятно объяснить политикам многие отечественные обществоведы, даже из числа тех, кто избрал эти сюжеты сферой своих профессиональных занятий[4].
Во многих государственных доктринах в той или иной степени присутствуют и считаются морально приемлемыми основы гражданского национализма, причем независимо от степени культурной гомогенности и интегрированности политических сообществ. Иногда этот национализм может обретать гипертрофированные для внешнего наблюдателя, но приемлемые для потребителя формы, как, например, присутствие национальных флагов в классных комнатах и на фасадах частных жилищ, исполнение песни «Америка! Америка!» на похоронном церемониале жертв оклахомского взрыва или заявление лидера республиканцев в Конгрессе США Н. Гингрича: «Пришло для нас время изменить Америку и всю остальную человеческую расу!»[5]. США – далеко не единственный пример целенаправленных и довольно результативных усилий по насаждению идеологии государственного национализма. Хотя результативность – это не просто вопрос консолидации самосознания, но и вопрос социальных условий жизни, политики и даже географии. Но даже при, казалось бы, неблагоприятном социально-культурном фоне государственный национализм существует как доминирующая и общеразделяемая доктрина в большинстве стран, ибо без таковой эти страны просто не могли бы существовать. Примерами могут служить такие многоэтничные страны, как Испания, Мексика, Индия, Нигерия и многие другие.
В то же время в определенные исторические моменты, особенно после окончания первой мировой войны и вслед за завершением холодной войны, этнический национализм обретал влиятельные позиции в мировой политике, в том числе и, прежде всего, как форма реализации политической воли геополитических соперников-победителей в отношении ослабленных или побежденных регионов и государств. Таковой была вильсоновская доктрина «права наций на самоопределение» применительно главным образом к Центральной и Юго-Восточной Европе в начале XX века. Этим же объясняются отход западного сообщества от хельсинкских принципов и поддержка этнонационализма в конце XX века в регионе бывшего коммунистического мира. В академическом и политико-доктринальном планах это нашло отражение в объяснительной модели «распадающейся империи», которая доминирует в интерпретации событий, произошедших и происходящих на территории бывших СССР и Югославии.
В западной науке, представленной до этого отдельными авторами из числа каталонских, баскских, квебекских, ирландских интеллектуалов[6], комплиментарный взгляд на этнический национализм ныне нашел более мощную поддержку со стороны академического истеблишмента. Он рассматривает этот вид национализма как закономерную реакцию со стороны культурных сообществ и меньшинств на политический тоталитаризм или нивелирующее воздействие глобальных интеграционных процессов и распространение массовой культуры. Однако такой комплиментарный взгляд распространяется преимущественно на внешний мир и носит более осмотрительный характер применительно к действительности своих собственных отечеств. Мало кто из американских коллег-обществоведов готов отстаивать, скажем, право на самоопределение для гавайской или навахской наций (хотя движения с подобной фразеологией существуют в США), но почти все приемлют аналогичные политические проекты внутри России. Это касается как западной, так и, отчасти, российской общественной мысли. Для последней никакой «подвижки» и не требовалось в силу глубокой включенности основных постулатов этнонационализма в ведущиеся на протяжении многих лет общественно-политические дискуссии и широкой популярности так называемой советской теории этноса.
Попытки создания обеих типов наций – этно-генеалогических и гражданско-территориальных – основаны на культуре и идеологии «национализма». Важно понимать этот дуалистический характер национализма, чтобы объяснить сохраняющуюся привлекательность и способность обслуживать более широкие запросы социально-экономического, политического и идеологического характера. Национализм означает одновременно идеологическую доктрину и обширную символическую субстанцию на основе самых разных сентиментов. Идеология национализма основана на постулате, что мир состоит из отдельных, четко различимых наций, каждая из которых обладает собственным характером. Нация есть единственный легитимный источник политической власти. Каждый индивид должен принадлежать и демонстрировать высшую лояльность одной и только одной нации. Нации должны быть автономны предпочтительно с собственными государствами. Только тогда могут быть обеспечены глобальные свобода и мир. К этой сердцевине националистической доктрины ее приверженцы добавляют самые разные темы и аргументы, отражающие особую историю и «характер» каждой нации. У немцев это выступает в виде представления о языковой чистоте, восходящего к германскому романтизму. У русских националистов мы нередко встречаем рассуждения о национально-религиозной миссии панславизма, у африканских – идеи негритюда.
Но есть нечто общее, что можно назвать культурой национализма, которая пронизывает политическую доктрину во всех ее вариациях. Это, во-первых, повторяющийся центральный мотив или идеалы автономии, единства и идентичности (самосознания). Во-вторых, это полный набор символов и ритуалов, связанных с драматической репрезентацией нации. Существуют как бы ключевые мотивы, проявляющиеся в писаниях и действиях националистов повсюду, хотя и в разной степени. Нам обязательно говорят, что нация должна иметь свой собственный характер и должна отличаться от всех других (похожих или идентичных наций не бывает). Нация должна быть аутентичной и индивидуальной в национальном смысле. По этой причине нация должна быть «свободной», т.е. действующей автономно на основе «внутренних законов» именно этой абстрактной общности и без каких-либо внешних ограничений. Эти законы и ритмы отражают или выражают безупречное единство гражданского сообщества, где все его члены якобы разделяют общий набор ценностей и представлений и скрепляются общей и единой волей. Братство, семейное равенство и интеграция членов нации являются социальным идеалом как и территориальное и правовое оформление (выражение) нации. Единение граждан в политическое сообщество основывается на мифе фиктивного происхождения и героической судьбы (иногда страдания). Как пишет Э. Смит, «из этих ключевых мотивов вытекает целая гамма символов, которые выражают культуру и вызывают к жизни драматический образ нации. В национальных флагах и гимнах, мемориалах и памятниках, парадах и церемониях, монетах и банкнотах, столицах и местах публичных собраний, искусствах и ремеслах, музыке и танцах, – во всем этом как бы вываривается и формируется гордость и надежда тех, кто обозначается как «общность по истории и судьбе» и кто стремится придать событиям и вылепить себя в образе этих самых идеалов. С этой целью современная нация сограждан должна всегда прибегать к идеализации собственного прошлого, обращаться к мифам об этническом происхождении, линиях преемственности и развитии, и, сверх всего, обретать свои «золотые века», которые определяют ее путь и наделяют ее уверенностью перед лицом неизвестного, а также национальных героев, чьи заслуги и достоинства вдохновляют подражателей и питают экзальтированную веру»[7].
Новые смыслы старых подходов
Давняя традиция изучения национализма пережила два наиболее плодотворных этапа уже в новейшее время и в какой-то мере, казалось бы, дала исчерпывающий ответ на тот самый вопрос о неуловимой природе национализма, которую сравнивали с образом «двуликого Януса». Сначала М. Хрох, Э. Геллнер, Э. Хобсбаум, Л. Гринфелд и другие в 1970-80-е годы раскрыли природу национализма как политического проекта (доктрина плюс основанная на ней практика) и его связь с процессом становления современного государства, развитием капитализма и модернизацией. Затем, отталкиваясь от Б. Андерсона, Р. Брубейкер, Р. Суни и другие последователи теории социального конструктивизма и интерпретативной антропологии убедительным образом показали дискурсивную природу национализма как одной из наиболее распространенных «практик», которая совсем не означает необходимость реификации (вызывание к жизни) социальных реалий, находящихся в центре националистического дискурса. Скорее сама реальность национализма как форма интеллектуальных и политических дебатов порождает не менее жесткие реальности в форме коллективных мобилизаций на основе эмоций, убеждений, веры, рационального расчета и иррациональных побуждений.
Между тем, старые подходы 1960–1980-х гг., связанные, прежде всего, с именами Уолкера Коннора и Энтони Смита, не были сданы ими же самими, а последний произвел своего рода модификацию своей концепции «этнических корней» наций, придав дополнительный смысл понятиям культурной и эмоциональной приверженности «историческим корням». Интерес и уважение к работам У. Коннора продемонстрировали, в частности, организаторы ежегодного съезда «Американской ассоциации по изучению национальностей», когда в программу 2004 г. была включена специальная сессия, посвященная работам этого ученого. Кроме того, старые реалистские подходы оказались затребованными в новой геополитической ситуации, когда нужно было доказать легитимность так называемых «национально-освободительных движений» или борьбы за «национальное самоопределение» от имени «не самоопределившихся наций» в рамках бывших СССР и Югославии. Этот запрос сохраняется и поныне в западном экспертном сообществе, но с выборочной направленностью: в отношении одних наций можно допустить, что это «воображаемые сообщества», в отношении других вопрос ставится иначе. Этот вопрос сформулировал директор так называемой «Новой атлантической инициативы» Радек Сикорский на конференции по теме «Катастрофа в Чечне», прошедшей в Вашингтоне в декабре 2004 г. (уже после Беслана!): «В какой мере Чечня – это проблема терроризма, и в какой мере это есть традиционная национально-освободительная борьба?». Отсюда должно быть понятно, что не «воображаемые сообщества», а «примордиальные нации» типа чеченской нации ведут борьбу за свое национальное освобождение и самоопределение.
Следовательно, желание использовать трактовку национализма как программу и как орудие борьбы конкретных исторических субъектов под названием нации за свои освобождение, статус, интересы и права оказывается очень востребованным в новых геополитических соперничествах. Именно это политическое обстоятельство продлевает жизнь традиционным интерпретациям, которым обучены не только старые профессора и их студенты, но и политики и общественные активисты вышеупомянутых «движений» и «борьбы». «Мы стали называть себя единой «нацией Дене» вместо старых племенных названий, чтобы все аборигенные группы Северо-Западных Территорий получили от канадского правительства территориальное самоуправление и другие права», – заявил автору статьи 20 лет тому назад индейский лидер Уильям Кафки, когда тот проводил свои исследования в Канаде. «У нас настроение революционное. Всю жизнь нас обучали, что такое национально-освободительные движения и революции», – сказал автору Таймаз Абубакаров, министр в правительстве Дудаева и руководитель чеченской делегации на переговорах в декабре 1994 г. Однако если тех, кто в Канаде и США посмел бросить вызов существующему государству, посадили в тюрьму как «сепаратистов», то тех, кто встал на путь вооруженной сецессии в России, назвали «борцами за свободу». Похоже, что политические симпатии в пользу избранных «борющихся наций» (грузин, украинцев, эстонцев и других бывших советских меньшинств) будут сохраняться еще очень долго, так же как будет сохраняться взгляд на аналогичные ситуации (абхазы, южные осетины, курды и другие) как на внешне манипулируемые мобилизации.
Есть еще одно важное обстоятельство, продлевающее жизнь традиционному взгляду на национализм. В рамках новой исследовательской парадигмы «постколониальности» многие историки, антропологи, политологи из стран Азии и Африки, а также западные ученые, выходцы из бывших колониальных стран, с большой пользой эксплуатируют концепт национализма для изучения ранних форм антиколониальных движений этнокультурного характера и тем самым для дополнительной легитимации нынешних зачастую достаточно неустойчивых национальных государств. Постколониализм как концепт оказался интеллектуальной подпоркой для обоснования этнических и других партикулярных корней новых национализмов в странах Азии и Африки, причем, в обеих его ипостасях – гражданской (индийский, индонезийский, ланкийский национализмы) и этнокультурной (бенгальский, сингальский, тамильский национализмы). Здесь исследовательское поле только еще разрабатывается, и сегодня число специалистов по национализму в Индии или в Индонезии уже превышает число их коллег в Великобритании или США. Безусловно, что развитие местных сообществ в зонах колониального мира или в протогосударственных сообществах неколонизованных регионов, включая некоторые формы «высокой культуры», как, например, письменность и газеты у индейцев Флориды до европейской колонизации или существование и деятельность бенгальской элиты в период британского колониального господства, представляют большой интерес для истории.
Государство в изучении национализма
На 15 сентября 2005 г. поисковая система «Гугл» обнаружила в Интернете 13 800 000 ссылок на слово «nationalism», а русскоязычная система «Яндекс» дала более 400 000 страниц ссылок и около 1 500 сайтов, содержащих понятие «национализм». Между тем, под изучение национализма (nationalism studies) все больше попадают темы и сюжеты, имеющие косвенное отношение к национализму и сами по себе представляющие самостоятельные исследовательские поля для разных дисциплин – от истории до политологии. Так, например, в исследовательское поле национализма оказался втянутым такой организующий концепт и политическая субстанция как «государство» по той причине, что все государства пребывают в категории «национальных государств» или «наций-государств» и, конечно, проводят политику национальной консолидации и обеспечения национальных интересов. В более ранней работе[8] автор уже высказывался по поводу того, что возникшее в эпоху формирования современных государств понятие «национальное государство», как и понятие «государство-нация», имели смысл только в противопоставлении их уходящим с исторической сцены политическим образованиям, основанным на божественном происхождении верховной власти и на их имперской (точнее, императорской) форме. Странным образом это обозначение дожило до сегодняшнего дня, по сути, утратив свой сущностный смысл, ибо сегодня уже нет государств, которые не самоопределяли бы себя как национальные государства, имея при этом многоэтничный состав населения. Моноэтничных государств в мире не существует, как их не существовало и в прошлом. В тех редких случаях, когда используется термин «многонациональное государство», как, например, в Российской Федерации, это на самом деле означает «многоэтничное государство», ибо в России термин «нация» отдан в исключительное владение населяющих страну этнических общностей. Но в остальных своих базовых проявлениях (территория, гражданство, конституция, институты власти, законы, идеология, образование, символика, идентичность) Россия – есть национальное государство, образованное многоэтничной российской нацией (россияне), а не «государствообразующими» русскими, татарами, чувашами и другими этническими общностями. Равно, как Великобритания – есть национальное государство британской нации, а не англичан, шотландцев, ирландцев или уэльсцев, а Испания – есть национальное государство испанской нации, а не кастильцев, каталонцев или басков. Едва ли найдется хотя бы одно государство из входящих в состав Организации объединенных наций, готовых объявить себя или согласиться с тем, что оно является «не национальным государством» по той причине, что его население состоит из граждан разной этнической (расовой, религиозной) принадлежности.
Таким образом, многолетние и изнуряющие исследования того, как и когда формируются национальные государства и какие из них до сих пор ими не стали или не могут таковыми считаться («нация не сформировалась», «единый рынок не сложился» и т.п.), в силу изначально ошибочной задачи не могли принести удовлетворительные результаты. В действительности имеет место исторический процесс (или эпоха) формирования и редких случаев распада государств современного типа с разной формой политического устройства, в которых в разное время, с разной долей успеха и в разных формах совершаются политические и идеологические усилия по утверждению концепта единого народа или нации (кстати, в большинстве стран мира последнее слово даже и неизвестно). Делается это для обеспечения необходимой солидарности, лояльности и даже любви и преданности населения «своему государству» в целях более эффективного управления, организации общественной жизни, обеспечения внутреннего согласия и внешней защиты (без лояльности граждане не пойдут служить в армию, а без патриотизма не пойдут воевать). Эти усилия стали необходимы с момента ухода с исторической арены государств старого типа, когда источник власти и легитимность государства определялись «помазанником Божьим» и «хозяином земли Русской» (как это было в Российской империи). Именно с этим связано почти обязательное появление понятия народа (нации) как суверена и источника власти.
Некоторые исследователи возводят начало национализма в том или ином государстве не к появлению самого слова «нация», а к появлению в общественном дискурсе понятия «народ». Так, например, Лиа Гринфелд, американская исследовательница истории национализма в разных регионах мира, полагает, что в России национализм рождается с появлением объединяющего и внеэтнического понятия «российский народ», т.е. во времена М.В. Ломоносова и Н.М. Карамзина[9]. Последний, как известно, написал специальный очерк «О российском народе». Ясно, что это еще было время преобладающей неграмотности, многоязычия и многобожия, если говорить о массе населения, которое никак не могло осознавать себя единым российским народом. Но это было время именно появления элитных усилий по использованию и внедрению самого концепта, который подвергался постоянным вызовам со стороны приверженцев партикулярных (этнических, регионально-местных, религиозных) идентичностей. Если мы признаем дискурсивную природу национализма без нации, а не некую идеологию существующего коллективного тела под именем «нация», тогда такой подход к выявлению корней и природы национализма приемлем. Но, к сожалению, многие исследователи исходят из реалистского (эссенциалистского) мировидения: если есть национализм, то должна и быть реальная нация или же общность на пути к тому, чтобы стать нацией.
Например, бесплоден поиск ответа на вопрос (его задают исследователи или сторонники государственного/гражданского национализма), когда Франция стала национальным государством, обретя тем самым, якобы, некое новое качество по сравнению с прежним, или на вопрос в другом варианте (его задают исследователи и сторонники этнического национализма) – когда французская нация обрела «свое» национальное государство? Известно, что Франция больше, чем какое-либо другое государство, «озабочено» проблемой нации и в какой-то степени является родоначальником самого концепта нации как согражданства (так называемое якобинское понимание нации). Во время Второй империи и Третьей республики (вторая половина XIX века) вопрос об утверждении французской идентичности и своего рода пропаганда единой французской нации и ее культурного превосходства были одними из главных приоритетов власти и интеллектуальной элиты. Немецкий историк Вольфрам Кайзер убедительно показал это на примере французского участия во всемирных выставках: «В 1855 году, когда первая всемирная выставка прошла в Париже, французский язык на самом деле был чужим языком во многих частях Франции, где существовали региональные языки и местные диалекты. Многие французы были неграмотны, и национальная печать развивалась очень медленно. Короче, патриотические чувства не казались столь естественными для многих жителей страны, особенно за пределами Парижа. В 1855 году французская нация еще во многом оставалась воображаемой общностью и существовала, прежде всего, в умах политической и культурной элит»[10].
Элитное происхождение национализма, казалось бы, сегодня признается всеми. Одновременно остаются популярными трактовки М. Хроха и Э. Геллнера об успешном рекрутировании массового сознания в пользу идеи нации и выдвигаемых от имени нации политических проектов. Приведем замечание одного из специалистов по проблемам этничности и национализма Томаса Эриксена: «На уровне самосознания национальная принадлежность — это вопрос веры. Нация, представляемая националистами как «народ» (volk), является продуктом идеологии национализма, а не наоборот. Нация возникает с момента, когда группа влиятельных людей решает, что именно так должно быть. И в большинстве случаев нация начинается как явление, порождаемое городской элитой. Тем не менее, чтобы стать эффективным политическим средством, эта идея должна распространиться на массовом уровне»[11].
Действительно, судя по последним исследованиям, для «возникновения нации» одной элитарной идеи бывает недостаточно. Греческий историк Ставрос Бороз в своей статье в журнале «Национальные идентичности»[12] установил, что во второй половине XIX века внедряемая высшими слоями общества и бюрократиями национальная символика далеко не так уж и захватывала «массы». В Лондоне национализм и национальные символы связывались с респектабельностью и совсем не затрагивали интересы и чувства бедных и большинство неграмотного населения. В Афинах упор греческого национализма на неоклассицизм и на мобилизацию греческого классического прошлого совсем никак не отразились на простых людях, для которых все это классическое наследие, включая язык Гомера, были пустым звуком. Общность среди греков и афинян появляется только ко времени балканских войн и первой мировой войны, когда простые солдаты узнали друг о друге, о других местах и обычаях и составили более широкое представление о том, что есть их страна «Греция». В Лондоне только миграция в центральную часть города из пригородов и из других мест благодаря дешевому транспорту породила ощущение общности и придала смысл национализму, ибо теперь он начал что-то значить конкретно для простого человека, чем просто распевание гимна или ношение Юнион-Джека.
Установление момента и характера «нацие-образования» (nation formation) или «нацие-строительства» (nation-building) – вопросы, которым посвящены сотни книг и тысячи статей. Но, по сути, это не вопросы состояния коллективных тел и определения их «зрелости» по неким признакам (как узнают по цвету, созрела ли тыква). Это есть вопросы изучения дискурса по поводу нации, прежде всего элитных усилий по утверждению общегражданской идентичности под объединяющим словом «нация». Реальная культурная гомогенность населения страны или же характер власти (империя, монархия, республика, колония и прочее) к установлению того, «когда есть нация», отношения не имеют. Тем самым, было бы целесообразно из современной исследовательской повестки исключить все эти устаревшие дебаты, которые лишь косвенным образом касаются вопросов изучения исторического характера и типологии государств.
Этничность в изучении национализма
Под исследования национализма попадает также феномен этничности и обширное поле этнических штудий (ethnic studies). Причина здесь все та же: этничность в своей политической форме очень часто обращается к категории «нация», равно как и гражданские сообщества, в которых присутствует соответствующий дискурс, обращаются к образу единой культуры или единых этнических корней («этнические корни наций», если использовать название книги Э. Смита[13]). Первоначально это было характерно только для Европы, где родились сама эта категория и ее двойной смысл: якобинский (как согражданство) и австро-марксистский (как этнонация). Правда, Б. Андерсон – один из наиболее проницательных исследователей национализма – использовал в своей известной книге исторический материал XVIII–XIX столетий по странам Западного полушария[14]. В ХХ веке «национализированная» этничность распространилась по всему миру, затронув как большие этнические сообщества, желающие обрести доминирующий статус в рамках существующего политического порядка или же стремящихся разрушить статус-кво и обрести собственную государственность, так и малые, включая так называемые «аборигенные» культуры. Так, например, метафору «первых наций» стали активно использовать аборигенные общины Америки, Азии и Австралии. Как только в политическом лексиконе этнической мобилизация появляется категория «нация», так почти все эти случаи оказываются объектом изучения национализма в его втором основном варианте – этнического национализма.
Однако в какой мере оправдано вовлечение в проблематику национализма изучение прошлых и современных форм коллективной идентичности и солидарности, а также их политических проявлений, основанных на реальных или мифологизированных представлениях о культурном единстве и древних этнических корнях тех или иных групп населения и даже изолированных популяций? Э. Смит поместил в своей книге в качестве иллюстрации «древних европейских наций» карту политических и протополитических образований в Европе в начале XVII века. Это – сотни княжеств, городских и торгово-коммерческих образований, других административно оформленных территориальных сообществ, из которых со временем сложились разными путями, но чаще всего «огнем и железом», современные европейские государства. Однако прямого отношения к неким этнически гомогенным единицам, т.е. к социальным группировкам людей на основе одного языка и одной культурной традиции, эти образования не имеют. Они основывались, прежде всего, на принципах сеньориальных, династических, религиозных или же просто на политической воле завоевателей и той или иной степени лояльности рядовых членов этих образований, а также интересах протоэлит. При близком рассмотрении культурная схожесть оказывалась далеко не на самом важном месте, если только это не была приверженность вере.
Приведем один из примеров некорректности поиска корней наций и национализма в неких древних этносах, которые уже, якобы, имели не только коллективное самосознание, но и солидарное поведение и политические образования, т.е. представляли собой протонации. Многие отечественные историки и активисты современного национализма склонны как бы опрокидывать в прошлое представления о гомогенных этнических сообществах, которые достаточно легко устанавливаются в условиях нынешней политизированной этничности, пережившей эпоху модернизации. Татарская националистическая версия считает Булгарское государство и Золотую Орду ранними политическими образованиями татарского народа[15]. Русско-центристская историческая версия считает Новгородское княжество и Московскую Русь русскими государствами. Обе сходятся в том, что Куликовская битва 1380 года была битвой русских с татарами. На самом же деле Золотая Орда была многоэтничным образованием с преобладающим кипчакским (половецким) языком общения, и в ее состав входили десятки, если не сотни, различных этнических общностей. Новгородское княжество было своего рода конфедерацией славянских и угро-финских народов, а Московская Русь была еще более многоэтничным образованием. На Куликовом поле сражались не русские с татарами (такие коалиции были невозможны), а сторонники централизованного государства и его противники. В войске Дмитрия Донского были татары, в стане Мамая были и русские[16]. При этом следует учитывать, кого именно считали русскими и татарами современники и какое меняющееся содержание в эти обозначения вкладывают последующие поколения обозревателей и аналитиков. Ясно одно, что этнически гомогенных государств на территории нашей страны не существовало, ибо этничность не была политически организующим принципом.
Еще меньшую роль этничность, а тем более этнические сообщества (если таковые вообще существовали как самосознающие себя по этому принципу социальные группировки людей) играли в древние времена, т.е. до эпохи средневековья. Тем не менее, российская исследовательница В.П. Буданова составила обширный реестр встречающихся в античных и раннесредневековых источниках групповых названий, представив их как карту реально существовавших народов-этносов эпохи «великого переселения народов»[17].
Институализации изучения национализма и перспективы
Безграничной экспансии исследовательского поля национализма способствуют некоторые «неаккуратные» научно-организационные формы в виде ассоциаций и журналов многочисленных специалистов по национализму. Так, например, созданная в 1990 г. при Лондонской школе экономики и политических наук «Ассоциация по изучению этничности и национализма» издает журналы под названием «Нации и национализм» и «Исследования по этничности и национализму». Хотя, как мы видели, этнонационализм действительно апеллирует к этничности, этническая тематика этим отнюдь не ограничивается, равно как национализм не сводится к одной из своих форм. Поэтому объединение двух смежных полей (государство и этничность) в рамках единой тематики национализма вряд ли оправдано. Издаваемый под редакцией Э. Смита журнал «Нации и национализм» вообще считает, что национализм – это центральная проблема современного мира, особенно после распада СССР. Тем самым, одна из центральных тем историографии нового и новейшего времени – формирование коллективных идентичностей по государству или по этнической общности, которая далеко выходит за рамки национализма как такового, попала в эту категорию. А причина для такой расширительной трактовки опять же кроется в языковой традиции обозначать вполне самостоятельную исследовательскую проблему идентичности с прилагательным «национальная».
В результате конкурирующее поле, обозначенное другим научным журналом «Национальные идентичности» (выходит с 1999 г.), его издатели обозначают следующим образом: «Исследование формирования и выражения национальной идентичности от античности до наших дней, выявление роли в конструировании идентичности как культурных (язык, архитектура, музыка, гендер, религия, медиа, спорт, контакты с «другими» и т.д.), так и политических (государственные формы, войны, границы) факторов и как эти факторы идентичности складывались и изменялись во времени. Историческое значение «нации» в политическом и культурном смыслах будет рассматриваться во взаимосвязи с другими важными и в ряде случаев противостоящими формами идентичности, такими, как религия, регион, племя или класс». Таким образом, энтузиасты исследования идентичности (identity studies) вполне обоснованно понимают под ними разные формы коллективных солидарностей, которые действительно обнаруживаются с античных и даже с более древних времен. Но только причем здесь прилагательное «национальные», если изначально слово «нация» означало в романских языках «рожденные в одном месте», а в германском средневековье – студенческие землячества и купеческие гильдии?[18] Здесь налицо еще одна форма научной расширительности, окончательно запутывающая смысловое поле, к которому применяется категория «нации» и производное от нее прилагательное «национальный». Кстати, один из первых номеров этого журнала был посвящен именно репрезентации «национальных идентичностей» государств, участвовавших во всемирных выставках (ярмарках), начиная с середины XIX века.
Именно по причине «концептуальной трясины» (определение Клиффорда Гирца), в которой оказались современные штудии национализма, одним из нас было предложено в качестве одного из методологических выходов «забыть о нации»[19], т.е. отказаться от данной категории анализа как несостоятельной и изучать государства как государства, этничность как этничность, идентичность как идентичность, а «нацию» воспринимать как политически и идеологически значимую метафору коллективного обозначения, за исключительное право пользования которой исторически состязаются две формы человеческих коллективов – государственные и этнические сообщества. Если же такой отказ невозможен в силу ментальной инерции и политической нагруженности, тогда следует признать возможность двойственного обозначения или двух типов наций – гражданской (политической) и культурной (этнической). Последнее, на наш взгляд, есть компромисс, с которым мы вынуждены согласиться, пока не сложился более широкий консенсус в научном сообществе. Из этого компромисса исходила идеология научного проекта, в котором приняли участие известные российские историки и этнологи, подготовившие коллективную работу под столь обязывающим названием «Национализм в мировой истории».
Мы исходим из того, что изучение национализма остается важной научной задачей не потому, что до сих пор не выяснена до конца природа этого исторического феномена или он не проиллюстрирован на достаточном количестве стран и исторических сюжетов. А потому, что в мире уже на протяжении почти двух столетий существует националистический дискурс, порождающий националистические практики, крайне значимые для общественной жизни многих стран и регионов. Исходя из этого, мы определяем национализм как идеологический концепт и основанную на нем политическую практику, которые исходят из того, что коллективные общности под названием нации являются естественной и легитимной основой организации государств, их хозяйственной, социальной и культурной жизни, и члены нации должны демонстрировать свою преданность, а государство и лидеры – ставить выше всего и отстаивать интересы нации. Между тем, как отмечал еще Геллнер, за националистическими лозунгами и идеологиями часто скрываются иные реалии.
Тишков Валерий Александрович - академик РАН, директор Института этнологии и антропологии им. Н.Н. Миклухо-Маклая РАН, член Общественной палаты Российской Федерации, сопредседатель ОСОО «Российская нация», член редакционного совета журнала «Вестник Российской нации»
1 Статья В.А. Тишкова «Национализм в мировой истории» подготовлена автором на основе вводной статьи к книге с одноименным названием, вышедшей в издательстве «Наука» в 2007 г. под редакцией В.А. Тишкова и В.А. Шнирельмана.
Научные труды, другие публикации автора представлены на официальном сайте В.А.Тишкова www.valerytishkov.ru.
2 Gellner E. Nations and Nationalism. Oxford, 1989; Hobsbaum E. Nations and Nationalism since 1780. Programme, Myth, Reality. Cambridge, 1990; Pfaff W. The Wrath of Nations' Civilization and the Furies of Nationalism. New York, 1993.
3 Smith D. Nationalism and Peace: Theoretical Notes for Research and Political Agendas // Innovation. 1994. Vol. 7, No 3, p. 219.
4 Права и свободы народов в современных источниках международного права: Сб. документов / Сост. Р.А. Тузмухамедов. Казань. 1995. См. также опубликованные от имени Президиума Российской академии наук тезисы: Международный опыт регулирования национальных отношений // Вестник Академии наук. 1993. № 12.
5 О новом подъеме национализма в США см.: Lieven, A. An Anatomy of American Nationalism. Oxford, 2004.
6 Cardus S., Esfrich J. Politically Correct Antinationalism // International Social Science Journal. 1995. № 144. June. Pp. 347-355.
7 Smith A. The Politics of Culture: Ethnicity and Nationalism // Companion Encyclopedia of Anthropology. Humanity, Culture and Social Life. Ed. by Tim Ingold. L.-N.Y.: Routledge, 1998. Р. 726.
8 См.: Тишков В.А. Реквием по этносу. Исследования по социально-культурной антропологии. М.: Наука, 2003. C. 134-174.
9 Greenfeld L. Nationalism: Five Roads to Modernity. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1992.
10 Raiser W. Vive la France! Vive la Republique? The Cultural Construction of French Identity at the World Exhibitions in Paris 1855–1900 // National Identities, Vol. 1, No. 3, 1999. P. 227. Самое обстоятельное и для своего времени пионерское исследование на эту тему см.: Weber E. Peasants into Frenchmen. The Modernization of Rural France 1870–1914. Stanford CA, 1976.
11 Eriksen Т.Н. Ethnicity and Nationalism. Anthropological Perspective. London, 1993. P. 105.
12 Boroz S. National Symbols and Ordinary People’s Response: London and Athens, 1850–1914 // National Identities. Vol. 6, No. 1, 2004. Pp. 25-41.
13 Smith A. The Ethnic Origins of Nations. Blackwell: Oxford, 1986.
14 Anderson B. Imagined Communities. Reflections on the Origin and Spread of Nationalism. London: Verso, 1991. Русский перевод: Андерсон Б. Воображаемые сообщества. Размышления об истоках и распространении национализма. М., 2001.
15 Об этом см.: Shnirelman V.A. Who Gets the Past? Competition for Ancestors among Non-Russian Intellectuals in Russia. Washington D. C., Baltimore & London, 1996.
16 Травин Н. «В стане Мамая были в том числе русские, в стане Дмитрия Донского – татары» // Известия, 16 сентября 2005. С. 17. См. также: Хаким Р. Метаморфозы духа (к вопросу о тюрко-татарской цивилизации). Казань: Идел-Пресс, 2005. С. 210.
17 Буданова В.П. Варварский мир эпохи великого переселения народов. М.: Наука, 2000.
18 Hobsbawm E. Op. cit. Pp. 15-16.
19 Тишков В.А. Забыть о нации. Постнационалистическое понимание национализма // «Вопросы философии». 1999, № 1. На английском языке опубликовано: Tishkov V.A. Forget the «Nation»: Post-Nationalist Understanding of Nationalism // Ethnic and Racial Studies. 2000. Vol. 23. No. 4.
